- Он вообще понять ничего не успел,- тихо заметил Акулов, глядя на застывшее выражение лица - спокойное, как будто человек умер во сне. - По крайней мере, хоть не мучился.

Постовой был ему немного знаком. Приступив к работе чуть больше двух месяцев назад, Андрей неоднократно видел Василия, когда тот дежурил "на воротах" РУВД; он как-то стрельнул у опера папиросу, а потом они разок поговорили о футболе. Совсем недавно это было, - и вот теперь лежит Вася на грязном бетонном полу, с которого никогда не сможет подняться, окруженный людьми, на чье внимание будучи живым не мог и рассчитывать, и, кажется, словно извиняется за беспокойство, которое им причинил, заставив встать посреди ночи и прилететь на срочный вызов. Его переворачивают, осматривают, строят версии случившегося, а он лежит, дожидаясь часа, пока отвезут в морг, где всего навидавшийся суд-медэксперт сделает вскрытие; потом то, что останется от тела, приведут в относительный порядок, облачат в новенькую форму, полученную в хозуправлении перед несостоявшейся командировкой в Чечню, да так ни разу и не надеванную, и похоронят под троекратный автоматный салют.

Акулов вспомнил, что есть поверье, согласно которому души убитых не могут успокоиться на небесах, пока их смерть не отомщена здесь, на земле.

Смысл работы - в отмщении?

Пожалуй, нет. Слишком громкие слова;

Андрей не привык мыслить о себе подобными категориями. Гораздо проще: эта работа - его жизнь. И все. Не нужно разбираться отчего так получилось; было это заложено с рождения или пришло под воздействием внешних факторов, в процессе взросления и познания мира. Сколько Андрей помнил - он всегда мечтал работать в милиции, непосредственно в уголовке, о чем и написал, будучи четвероклассником, в своем сочинении...

- Медитируешь? - Катышев толкнул его локтем в бок. - Или еще не проснулся?

- Так, задумался что-то...

- Вредное занятие. Только голова потом болит, причем гораздо хуже, чем от водки. Короче, смотри сюда: Кузенков успел один раз шмальнуть. Осторожней, не раздави гильзу!